Детективное агентство Дирка Джентли [сборник, litres] - Дуглас Адамс

отмахивался, но любопытство все же победило, и он вытащил из-под стола большое мусорное ведро. Поскольку домработнице было строго-настрого запрещено входить в кабинет, то мусор не выносили давно, и под слоем окурков он обнаружил искомое — порванный в клочья журнал.

Превозмогая отвращение, Майкл с мрачной решимостью собирал вместе ненавистные страницы, кое-как соединяя их между собой скотчем, который то и дело скручивался и прилипал то сам к себе, то к толстым пальцам, то к столу. С грехом пополам ему удалось восстановить экземпляр «Гипотезы». Под редакцией этого мерзавца Э. К. Росса.

Какая гадость.

Он переворачивал тяжелые, криво склеенные страницы с таким видом, будто ковыряется в куриных потрохах. Ни строчки о Джоан Сазерленд или Мэрилин Хорн. Ни единого упоминания арт-галерей на Корк-стрит.

Серия публикаций о Россетти закрыта.

Раздел «Слухи из гримерки» — тоже.

Майкл скептически покачал головой и нашел нужную статью.

«Музыка и фрактальные пейзажи», автор: Ричард Макдафф.

Просмотрев по диагонали несколько вступительных абзацев, он стал читать:

«Математический анализ и компьютерное моделирование показывают, что формы и процессы, с которыми мы встречаемся в природе — например, наблюдая, как растет дерево, разрушаются горы или течет река, как обретают очертания снежинки или острова, как играет на ровной поверхности солнечный свет, как вливается и смешивается с кофе молоко, как волной катится по залу смех, — все эти необыкновенно сложные на первый взгляд вещи можно описать взаимодействием математических процессов, простота которых представляет собой еще большее волшебство.

Формы, воспринимаемые нами как случайные, на самом деле — результат сложного движения разнообразных чисел, подчиняющегося простым правилам. Термин «естественный», под которым мы зачастую подразумеваем нечто неструктурированное, по сути описывает формы и процессы, кажущиеся нам столь непостижимо сложными, что мы не можем осознать, как работают эти простые законы природы.

Все они могут быть описаны при помощи чисел».

Почему-то сейчас эта идея показалась Майклу не такой возмутительной, как при первом, беглом просмотре статьи.

Он продолжил чтение с удвоенным интересом:

«Известно, что мозг человека способен воспринимать эти факты во всей их сложности и простоте. На рассекающий воздух мяч действует сила броска, сила тяжести, сила трения, на преодоление которой тратится энергия, воздушная турбулентность, а также скорость и направление вращения самого мяча.

Даже тот, кому трудно умножить 3 × 4 × 5, моментально справится с дифференциальным исчислением и выполнит целый комплекс связанных с ним расчетов, что позволит ему протянуть руку и поймать летящий мяч.

Словом «инстинкт» люди лишь дают этому явлению название, ничем его не объясняя.

Мне кажется, что точнее всего люди выражают свое понимание естественных сложностей в музыке. Это наиболее абстрактное из искусств, в нем нет ни иного смысла, ни иной цели, кроме как быть собой.

Любое музыкальное произведение можно представить в виде чисел. От организации целой симфонии, от тона и ритма, составляющих напевы и лады, динамики, влияющей на исполнение, до тембров самих нот, их обертонов, их изменения во времени, — иными словами, все элементы, отличающие звучание флейты-пикколо от грохота ударной установки, — все это можно выразить комбинациями и иерархиями чисел.

По моему опыту, чем больше существует внутренних взаимосвязей между комбинациями чисел на разных иерархических уровнях — какими бы сложными и тонкими ни были эти взаимосвязи, — тем приятнее и, скажем так, целостнее звучит музыка.

Более того, чем тоньше и сложнее эти взаимосвязи и чем труднее их уловить человеку, тем больше действующая на инстинктивном уровне часть человеческого разума — та самая, что позволяет молниеносно выполнить дифференциальное исчисление и поймать на лету мяч, — тем больше эта самая часть мозга получает наслаждения.

Мелодия любой сложности (даже песенка «Три слепых мышонка» по-своему сложна, если для ее исполнения выбрать инструмент с особым тембром) проходит мимо рассудка и попадает прямиком в руки живущего в каждом из нас математического гения. Именно он, обитая у нас в подсознании, реагирует на все внутренние сложности, взаимосвязи и взаимоотношения, о которых, как нам кажется, мы ничего не знаем.

Кое-кто возражает против такой точки зрения и считает, что тем самым мы сводим музыку к математике, не оставляя места чувствам. На это я бы ответил, что музыки без чувств просто не бывает.

Вещи и явления, затрагивающие наши эмоции — форма цветка или греческого сосуда, рост и развитие ребенка, ласковое дуновение ветерка, движение облаков в небе, их причудливые очертания, блики солнца на водной глади, трепетание лепестков нарцисса, то, как вскидывает голову любимая и как струятся ее волосы, как стихает последний аккорд, — все это можно описать потоком чисел.

И это никак не попытка упрощения — вот в чем красота такой идеи!

Спросим Ньютона.

Спросим Эйнштейна.

Или поэта Китса, который утверждал: то, что воображение постигает как красоту, по-видимому, и есть истина.

Он вполне мог сказать то же самое о руке, ловящей мяч, но не сказал, потому что, будучи поэтом, предпочитал игре в крикет прогулки в саду с флакончиком лауданума в кармане».

Эти слова о чем-то напомнили Майклу, но о чем именно — он не мог так сразу сказать.

«Это и составляет основу взаимоотношений между нашим «инстинктивным» пониманием формы, очертания, движения, света, с одной стороны, и нашим чувственным их восприятием — с другой.

Именно поэтому я верю, что природе, любым природным объектам и процессам присуща своя форма музыки. Эта музыка будет такой же блистательной, как любая естественная красота, а наши самые глубокие чувства в конце концов тоже есть форма естественной красоты…»

Майкл закончил читать и медленно оторвал взгляд от страницы.

Интересно, слышал ли он когда-нибудь столь прекрасную музыку? В поисках ответа на этот вопрос он залез в темные уголки своей памяти, однако в каждом из них звучало лишь угасающее эхо мелодии, которую ему не удавалось ни уловить, ни расслышать. Он вяло отложил журнал в сторону и вдруг понял, о чем напомнило ему имя Китса.

О слизких тварях в сегодняшнем сне.

На него снизошло холодное спокойствие, как только он приблизился к пониманию чего-то важного.

Кольридж — вот кто это написал!

И твари слизкие ползут

Из вязкой глубины.

«Поэма о старом мореходе»!

Потрясенный Майкл подошел к книжной полке и снял с нее томик стихов Кольриджа. Потом вновь сел за стол и с некоторой тревогой отыскал начало поэмы.

Старик Моряк, он одного

Из трех сдержал рукой…